Удаленный помощник менеджера по рекламе

Описание

Институциональная экономика для чайников

Заведующий кафедрой прикладной институциональной экономики МГУ Александр Аузан
Часть 1


Человек против Homo economicus

На первый взгляд, начинать разговор об институциональной экономике с человека — странно.
Потому что в экономике есть фирмы, есть правительства и иногда, где-то на горизонте, есть еще
люди, да и те обычно скрытые под псевдонимом «домохозяйство». Но я сразу хочу высказать
еретический взгляд: никаких фирм, государств и домохозяйств нет — есть разные комбинации
людей. Когда мы слышим: «Этого требуют интересы фирмы», — надо всего лишь немножко
поскрести пальцем и понять, чьи интересы имеются в виду? Это могут быть интересы топ-
менеджеров, интересы акционеров, интересы каких-то групп работников, интересы владельца
контрольного пакета акций или, наоборот, миноритариев. Но в любом случае нет никаких
абстрактных интересов фирмы — есть интересы конкретных людей. То же самое происходит,
когда мы говорим: «Домохозяйство получило доход». Да ведь тут начинается самое интересное!
Потому что в семье идет свой сложный распределительный процесс, решаются очень непростые
задачи, в которых участвует множество различных переговорных сил — дети, внуки, старшее
поколение. Поэтому в экономике мы никуда не уйдем от вопроса о человеке. Это обычно
называется «положением о методологическом индивидуализме», но название это крайне
неудачно, потому что речь идет совершенно не о том, индивидуалист человек или не
индивидуалист. Речь идет о том, существует ли в общественном мире что-нибудь, что не
складывалось бы из различных интересов людей? Нет, не существует. Тогда надо понимать: а
какой он, этот человек?

Отец всей политической экономии Адам Смит считается автором модели человека, которая гуляет
по всем учебникам и называется :omo economicus. Я хочу выступить в защиту великого
прародителя. Надо помнить о том, что Адам Смит не мог преподавать на кафедре политической
экономии, потому что в его время такой науки попросту не было. Он преподавал на кафедре
философии. Если в курсе политической экономии он рассказывал про человека эгоистического, то
в курсе нравственной философии у него были положения о человеке альтруистическом, и это не
два разных человека, а один и тот же. Однако ученики и последователи Смита уже не
преподавали на кафедре философии, и потому в науке образовалась весьма странная ущербная
конструкция — :omo economicus, которая лежит в основе всех экономических расчетов
поведения. В огромной степени на нее повлияла французская просветительская философия XV===
века, которая сказала, что сознание человеческое беспредельно, разум — всесилен, сам человек
прекрасен, и если его освободить, то все кругом процветет. И вот в результате адюльтера

великого философа и экономиста Смита получился :omo economicus — всеведущая эгоистичная
сволочь, которая обладает сверхъестественными способностями по рационализации и
максимизации своей полезности.

Эта конструкция живет в очень многих экономических работах XX и XX= веков. Однако человек,
который преследует исключительно эгоистические цели и делает это без каких-либо ограничений,
потому что он всеведущ, как боги, и всеблаг, как ангелы, — это нереальное существо. Новая
институциональная экономическая теория корректирует эти представления, вводя два
положения, которые важны для всех прочих построений и рассуждений: положение об
ограниченной рациональности человека и положение о его склонности к оппортунистическому
поведению.

Человек против рациональности

На самом деле, представление о том, что человек обладает неограниченными рациональными
способностями, опровергается жизненным опытом каждого из нас. Хотя мы явно недоучитываем
свою и чужую ограниченную рациональность в собственной жизни. Экономист и психолог Герберт
Саймон получил Нобелевскую премию за решение вопроса о том, а как именно проявляется
ограниченная рациональность, как человек, не имея бесконечных способностей к добыванию
информации и ее переработке, решает множество жизненных вопросов. Давайте представим
себе, как человек, согласно стандартному учебнику экономики, должен проводить утро. Он встает
и, прежде чем позавтракать, должен решить такую минимальную оптимизационную задачку:
заложить все возможные виды йогуртов, творогов, яиц, ветчины и всего прочего, что едят на
завтрак, с учетом различия производства, географии, цен. После того как он все это обсчитает, он
сможет принять оптимальное решение: купить в Москве — а не в Сингапуре, яйца — а не авокадо,
в таком-то магазине и по такой-то цене. Есть подозрение, что, если человек не привлекает для
подобных расчетов парочку институтов, он в этот день не позавтракает и даже не поужинает. Так
каким же образом он решает эту задачку?

Герберт Саймон утверждал, что решение принимается следующим образом: когда человек
выбирает себе супруга, он не закладывает в компьютер миллиарды особей противоположного
пола. Он делает несколько случайных испытаний, устанавливает шаблон, уровень притязаний, и
первая персона, которая соответствует этому уровню притязаний, становится его супругой или
супругом (ну а дальше, конечно же, брак заключается на небесах). Ровно так же — методом
случайных испытаний и установления уровня притязаний — решается задачка, чем позавтракать
или, например, какой купить костюм. Поэтому из положения об ограниченной рациональности
людей вовсе не следует, что они глуповатые. Это означает, что они не обладают способностями к
обработке всей полноты информации, но при этом имеют простой алгоритм, чтобы решить
множество самых разных вопросов.

Человек против благих намерений

Но люди ведь еще и не ангелы. Они нередко пытаются обойти те условия и правила жизни,
которые им предлагаются. Свежий нобелевский лауреат Оливер Уильямсон (получивший премию
в 2009 году), автор идеи о склонности людей к оппортунистическому поведению, определил его
как поведение с применением средств хитрости и коварства, или поведение, не обремененное
нормами морали. Опять же, в специальных доказательствах это вряд ли нуждается. Но новизна
идеи Уильямсона состоит в том, что, как и в случае с ограниченной рациональностью, мы можем
сказать, а как люди обходят те или иные ограничения? Один из самых ярких примеров того, как
работают эти механизмы, — модель рынка «лимонов», за которую экономист Джордж Акерлоф
получил Нобелевскую премию еще в 2002 году.

Модель «лимонов» описывает так называемое предконтрактное оппортунистическое поведение
и построена на вполне реальной, животрепещущей проблеме — торговле подержанными
автомобилями в США. Вот приходит человек покупать подержанную машину. Все они приведены
в надлежащий вид, все блестят, но вот насколько эти автомобили хорошо ездят, проедут ли они
500 метров и встанут или будут ездить еще сто тысяч километров, неизвестно — выглядят они все
одинаково. Какой критерий выбора у покупателя? Есть внешний вид и есть цена. Кто может
сильнее опустить цену? Тот, кто продает достаточно хороший автомобиль, или тот, кто продает не
очень хороший автомобиль? Получается, что, как только человек начинает принимать решение,
основываясь на внешнем виде и цене товара, в конкуренции побеждает самый недобросовестный
ее участник, продавец «лимона» — так на жаргоне американских автодилеров называется
некачественная машина. А «сливы», то есть достаточно приличные автомобили, начинают
вытесняться с рынка, они не продаются.

Казалось бы, в модели «лимонов» описывается вполне чистая ситуация — нормальная
конкуренция, никакого вмешательства внешних сил, никаких монополий. Но из-за того, что
покупатель ограниченно рационален и не может знать всего, а продавец скрывает часть
информации — ведет себя оппортунистически, — конкуренция не ведет к экономическому
процветанию. Больше того, она может просто схлопнуть этот рынок, потому что качество
продавцов будет постоянно падать. Кстати, решением этого вопроса являются довольно простые
правила — например, если вы вводите гарантию продавца: он от себя дает гарантию, что любые
поломки в течение года ремонтируются за его счет, — и цены немедленно выравниваются.

Но это уже решение проблемы с помощью введения определенных правил — институтов. А не
имея этих правил, мы получаем так называемый «ухудшающий отбор». Причем то, что Акерлоф
доказал на примере рынка подержанных автомобилей, работает, к примеру, в российском
государственном аппарате. Если вы не понимаете, какие общественные блага и для кого
производит российское государство, то критерии отбора связаны с тем, как начальник оценивает
деятельность того или иного сотрудника. В итоге карьеру будет делать не тот, кто лучше
производит блага — ухудшающий отбор работает везде, где потребитель не в состоянии оценить
качество продукта.

Человек против контракта

Однако оппортунистическое поведение может быть не только пред-, но и постконтрактным, и
ситуации, в которых оно проявляется, для нас тоже не очень новы. Думаю, что многие из нас, если
не каждый, имели несчастье сменить зубного врача. Почти всегда первой фразой нового
стоматолога будет: «А кто это вам пломбы ставил?» У меня даже был случай, когда я годы спустя
пришел к тому же зубному врачу, который уже ставил мне пломбы, но в другой клинике. И когда
он произнес искомую фразу, я сказал: «Не поверите, Анатолий Константинович, но это были вы».
Но так или иначе, вы всегда попадаете в зависимость от зубного врача. Он намекает на то, что все
нужно переделывать, а когда переделка начинается и возникает необходимость дополнительных
затрат, у вас нет ни критериев, ни возможности для того, чтобы сказать «нет». Ведь, придя к
новому зубному врачу, вы получите ту же самую проблему.

Предприниматели эту ситуацию хорошо знают по строительной сфере. Когда в 1991 году я в
первый раз приехал в США, я был поражен контрастом. В СССР строительство считалось очень
почтенной деятельностью, а торговля — низменной. В Америке же я обнаружил, что торговля
считается занятием очень уважаемым, а строительство — каким-то сомнительным. Отчасти такие
представления обоснованы тем, что к строительству — гораздо сильнее, чем к торговле, —
присасывается мафия. Потому что, если в торговле украсть треть из оборота, то бизнес рухнет, а
если в строительстве украсть треть материалов, то здание все-таки будет стоять. Но главное
другое: в строительстве есть возможности для шантажа. В теории управления даже
сформулирован так называемый «принцип Хеопса»: «со времени пирамиды Хеопса ни одно
здание не было построено с соблюдением сроков и сметы». Войдя в этот процесс, вы вынуждены
его продолжать.

Другой вполне очевидный вид постконтрактного оппортунистического поведения называется
shirking — «отлынивание». Он хорошо понятен и работнику, и работодателю: если работник четко
соблюдает контракт, приходит в 9 утра, включает компьютер, сидит и смотрит в монитор,
совершенно неочевидно, что он не находится, например, на сайте «Одноклассники» или же не
смотрит порнуху. При этом все формальные требования контракта могут выполняться, а того
результата, на который работодатель рассчитывал, нет. И ему приходится искать какие-то другие
пути реализации контракта, идти на сделки с работником, говорить: «Я тебя отпущу в пятницу
вечером, если вовремя сделаешь то, что должен». Почему возникает такая ломка и достройка
контракта? Потому что есть такая форма оппортунистического поведения, как отлынивание.

Человек против своих интересов

Для чего говорить о человеке такие не очень украшающие его вещи? Если мы хотим
реалистической экономической теории, то в ней должен действовать человек, который хоть как-то
похож на человека реального. Но ведь реальные люди — они очень разные, и эту разность тоже
надо каким-то образом учитывать в теории. Нельзя сказать, что все люди вокруг — мошенники.
Это довольно распространено, но люди могут себя вести эгоистично и при этом вполне в пределах
правил, и даже правил морали. Наконец, они могут себя вести вообще не эгоистически — это
называется «слабое поведение», когда человек идентифицирует себя с какой-то общностью — с
деревней, с кланом.

Правда, обычно «слабое поведение» встречается в патриархальных обществах. И, кстати, именно
поэтому античные греки не считали людьми рабов. В романе Стругацких «Понедельник
начинается в субботу» есть образ воображаемого будущего: два человека стоят, играют на
кифарах и гекзаметром излагают, что они живут в прекрасном обществе, где все свободны, все
равны и у каждого по два раба. С нашей точки зрения, это колоссальное противоречие, а с их
точки зрения — нет. Человек, вырванный из общины, — это все равно что оторванная рука, палец
или ухо. Он живет только тогда, когда включен в некое сообщество, и если он оказывается вырван
из своего сообщества и переведен в чужое, — он уже инструмент, «говорящее орудие», как
говорили римляне. Именно поэтому, например, Сократ отказался покинуть свое сообщество и
предпочел принять смерть.

При этом иногда связки, которые дает традиционное общество, очень эффективно используются и
сегодня, в международной конкуренции. Например, Южная Корея построила на основе
кровнородственной лояльности чеболи — огромные бизнес-конгломераты, состоящие из
отдельных, формально самостоятельных фирм. В результате корейцы получили крайне низкие
издержки управления концерном, потому что использовали «слабое поведение», признание того,
что ты есть часть чего-то большего.

В России же подобное невозможно, потому что у нас уже давно нет традиционных сообществ и,
соответственно, людям не с чем себя идентифицировать. Взять хотя бы крестьянство, которое
начали теснить со времен Петра = и добили во время большевистской модернизации. Потеряв
привычные сообщества идентификации, люди, с одной стороны, практически без сопротивления
отдавали террору ближних, а с другой — начинали себя идентифицировать с несуществующими
сообществами: с европейским пролетариатом, с голодающими неграми Африки. Крестьянский
стереотип идентификации сработал, но не в масштабе деревни или землячества, которых больше
не существует, а в масштабе «народа» или даже «всего мира». Именно ради этого «народа» или
этой «новой всемирности» надо жертвовать собой или кем-то еще.

Человек против системы

Необходимо помнить, что представления об ограниченной рациональности и оппортунизме
распространяются не только на взаимоотношения людей друг с другом, но и, например, на их
взаимоотношения с государством. Сама эта сущность достаточно иллюзорна — как и сущность
«народ», она является объектом манипулирования человеческой особи или по крайней мере
группы человеческих особей. И потому институциональные экономисты не говорят о государстве
— они говорят о правителях и их агентах. Здесь было бы уместно вспомнить знаменитую и
происходящую из неволи формулу «не бойся, не надейся, не проси», которая впитала в себя
довольно трагически полученное понимание ограниченной рациональности и
оппортунистического поведения.

Почему — не бойся? Потому что людям очень свойственно преувеличивать некоторые опасности.
Например, мы можем считать, что нас непрерывно записывают специальные службы, которые
контролируют нашу жизнь. А вы никогда не пробовали посчитать, сколько средств будет стоить
такого рода отслеживание? Лет десять назад я был в немецком ведомстве, где содержится архив
«Штази», восточногерманской политической полиции. Там был полный зал, усыпанный
нерасшифрованными магнитными лентами — прослушкой 1970-х годов. За 40 лет существования
«Штази» провела около миллиона дел-наблюдений, которые при этом далеко не всегда
заканчивались арестом или, тем более, осуждением. Их ведением занимались семь миллионов
человек, то есть на одно только дело-наблюдение приходилось семь человек. Так что не будьте
слишком высокого мнения о стоимости собственной особы. Если вам кажется, что специальные
службы вами настоятельно интересуются, поймите, что им приходится тратить очень немаленькие
ресурсы на эту операцию. То же самое, кстати, касается организованной преступности:
представление о том, что мафия поджидает вас за каждым углом, вызвано вашей ограниченной
рациональностью. Любой потенциал насилия ограничен, это ресурс, который приходится считать
и экономить. Поэтому — не бойся. Посчитай, сколько стоит борьба лично с тобой, и ты убедишься,
что очень многие страхи преувеличенны. Но и не надейся. Поразительная вещь: в 1970-е годы
замечательные советские экономисты, основываясь на работах одного из двух наших нобелевских
лауреатов по экономике, академика Канторовича, сделали систему оптимального
функционирования экономики. Но кому они адресовались? Ведь они, в общем, понимали, что
страной управляет политбюро, со всеми его внутренними интересами, с внутренней
конкуренцией, с не всегда полным средним образованием... Но у людей, которые создавали
систему оптимального функционирования советской экономики, было представление, что есть
некий субъект, разумный и всеблагой, — государство, которое возьмет их предложения и
реализует. И эти представления живы до сих пор. Проблема в том, что власть не является
безгранично рациональной. Ее рациональность, то есть рациональность людей ее составляющих,
довольно сильно ограничена. Расчет на то, что власть может сделать все, основан на
нереалистичном представлении о том, что у власти находятся боги, а это не так.

Но власть не является и всеблагой, и потому известный тезис «не проси» тоже по-своему
обоснован. Понятно, что оппортунистическое поведение возможно вовне власти, но и внутри
власти. А если она к тому же формируется с учетом эффекта ухудшающего отбора, то как раз очень
вероятно, что во власти вы столкнетесь с людьми, которые не ограничены соображениями
морали.

Можно ли при такой мрачной картине жить в этом мире? Можно. Просто надо понимать одну
вещь: наши надежды на нечто могучее и всеблагое вряд ли могут служить нормальной точкой
опоры. Опираться надо скорее на правила, которые мы можем использовать в общении между
собой. Опираться надо на институты.


Часть 2

Существует мнение, что институты — это не про Россию. Ведь институты — это некие правила.
Если речь идет о формальных правилах, о законах, то в России закон, что дышло, и жизнь тут идет
не по законам. Может быть, она идет по каким-то неписаным правилам? Однако очевидное
соблюдение таких правил характерно там, где есть сообщества людей со своими нормами или
обычаями поведения, например в деревне. Но вряд ли кто-то всерьез полагает, что мы
соблюдаем правила русской деревни: три раза что-то предлагаем, два раза отказываемся и тому
подобное. Похоже, что и эти правила в России не работают.

Иногда говорят, что мы живем по понятиям (не случайно же еще с 1950-х вся страна слушает
уголовную лирику). Конечно, «понятия» — тоже институт, неформальные правила, которые
сформированы и поддерживаются преступным сообществом. Причем в России это сообщества,
которые возникли и выживали в период тоталитаризма, в 1930-1940 годы — точно так же, как в
Италии мафия необычайно укрепилась, кристаллизовалась и была доведена до алмазной
твердости под давлением итальянского фашистского государства. Проблема в том, что и этот
набор правил у нас не работает, потому что самое популярное слово в России — «беспредел». А
беспредел как раз и означает, что не работают понятия.

Некоторые государственные деятели, например Владислав Сурков, утверждают, что институтам в
России не место: чему нас учили великие русские философы Иван Ильин, Николай Бердяев, они
говорили, что в России нет институтов, а есть персоны. С одной стороны, отрицание институтов
связано с несомненным эгоизмом власти, которой, конечно, гораздо удобнее жить без правил,
потому что для нее это достаточно «экономичная» позиция: как я решу, так и будет. С другой
стороны, отрицание институтов во многом растет из нашего собственного сознания, из
знаменитой русской смекалки. Креативность людей в России не миф, она подтверждается
социометрическими замерами, например, среди детей, которые идут в школу. Но ведь институт
— это алгоритм. А если вы каждый раз готовы найти оригинальное решение, то вам алгоритм не
нужен.

Почти полвека назад экономист и будущий нобелевский лауреат Дуглас Норт выдвинул лозунг
«Институты имеют значение». Наверное, ни для одной страны мира он не звучит так спорно, как в

России. Так имеют ли для нас значение институты, или мы живем в каком-то
внеинституциональном пространстве?

Институты как удобство

Мы, конечно, используем институты, причем очень активно. В первую очередь, потому что это
удобно. Возьмем для примера сферу принятия потребительских решений в условиях
ограниченной рациональности (см. прошлый номер. — Esquire): нам нужно сделать выбор,
притом у нас совершенно точно нет возможности проанализировать все множество вариантов.
Тут нам на помощь приходят некоторые простые правила, которые облегчают нашу задачу. Сто
лет назад основоположник институционализма Торстейн Бунде Веблен открыл три таких правила,
которые впоследствии были подтверждены статистически и эконометрически и получили
название «эффекты Веблена».

Первый эффект называется «демонстративным потреблением»: вы покупаете то, что дороже,
потому что считаете, что оно по определению лучшее. В русском сознании этот принцип
сформулирован в поговорке: «Дорого, да мило — дешево, да гнило» (кстати, абсолютно неверной
с экономической точки зрения, потому что цена и качество не имеют однозначной связи).

Второй вариант — «присоединение к большинству»: все так делают, и я так делаю. В советское
время вы просто становились в самую длинную очередь, а уже потом спрашивали: «А чего дают?»
Таким образом, вы перекладывали на других издержки поиска и принятия решения о том, что для
вас является самым необходимым. Эта очередь длиннее — значит, там дают то, что нужнее всего
или реже всего встречается.

Третий вариант — «феномен сноба»: вы покупаете то, чего не покупает никто. И здесь вы опять
резко снижаете для себя издержки, потому что вам не надо преодолевать очереди, тратить свое
время и прочие ресурсы. Но «феномен сноба» — это еще и способ выделения, как желтая кофта
Маяковского или шарфик Пиотровского.

Таким образом, если вы не намерены становиться товароведом и заниматься длительным
анализом рынка, ваша свобода воли при принятии потребительского решения состоит в том, что
вы выбираете между этими тремя правилами. Для вас это инструмент, который помогает
перешагнуть через ступеньку, или шест, который позволяет взять высоту. И воля ваша — хотите ли
вы демонстрировать свой достаток или снобизм, либо просто сделать так, как делают ваши
коллеги, друзья и соседи. В любом случае, вы поступаете рационально — вы решаете задачку.

Институты как принуждение

Однако институты не сводятся к удобству. Ведь то же самое демонстративное потребление,
потрясшее Россию 1990-х — вспомните анекдоты про новых русских, которые расстраиваются из-
за того, что продешевили с галстуком, который за углом стоит вдвое дороже, — это не просто
выбор одной из трех возможных моделей поведения. Веблен говорил, что демонстративное
поведение — это способ статусного утверждения, включенный в кредитные отношения, в
денежную культуру в целом. Это выгодное поведение.

При этом оно может быть не только добровольным, но и принудительным. Например, если вы
идете работать в банк, вам говорят: «Извините, но вы будете ходить в костюме, рубашке и
галстуке. Да и машину, по вашим доходам, надо купить другую — это же вывеска банка! Ну и, во
всяком случае, никогда не приносите на работу покупки в пакетах такого-то магазина — это
непрестижно. Ладно уж, покупайте, где хотите, но хотя бы пакетик поменяйте». Все дело в том,
что феномен демонстративного потребления относится не только к отдельным людям, но и к
группам, к организациям — а значит, вам начинают его навязывать, оно перестает быть вашим
личным выбором.

То же самое может происходить с феноменом сноба: импресарио будет навязывать вам желтую
кофту, потому что вы уже выбрали этот путь и должны соблюдать свою торговую марку, хотя вам,
может быть, эта желтая кофта надоела до смерти. Недаром же Маяковский говорил: «Это вам
была нужна моя желтая кофта, а не мне». Если бы у него был импресарио, он бы говорил: «Нет-
нет-нет, только желтая кофта, и ничего больше». И Жванецкий всегда будет ходить со своим
потертым портфелем, а если с портфелем что-нибудь случится, то купят новый и состарят.

Однако принуждение такого рода создает еще один уровень удобства в обществе: возникает то,
что в экономике называется координационным эффектом, или предсказуемостью поведения. В
ситуации демонстративного потребления клиент может легко опознать вас как сотрудника банка
по тому, как вы одеты. Деловой партнер тоже считывает определенные сигналы благодаря
вашему внешнему виду. Для торговца демонстративное потребление и вовсе большая удача,
потому что оно формирует устойчивый спрос на какие-то вещи. Причем этот спрос, разумеется,
зависит от того сообщества, в котором вы живете. Я, например, за 20 лет преподавания в МГУ ни
разу не видел человека во фраке, а если бы я преподавал в Консерватории, я бы таких людей
встречал каждый день. Зато людей в малиновых пиджаках в 1990-е годы я видел более чем
достаточно — потом, впрочем, их сменили люди в сюртуках, этой праздничной униформе
бизнеса.

Каждое сообщество навязывает свой набор правил и знаков, и когда эта система начинает
работать, возникает соответствующий спрос и предсказуемость экономики. Возникает
координационный эффект. Но если вы считаете некие правила плохими, отказываетесь по ним
существовать и предлагаете взамен собственные, предсказуемость исчезает. Даже лучшее ваше
правило — индивидуально, лучшим считаете его именно вы, и предсказать его, равно как и ваше

поведение, невозможно. Даже самое плохое общее правило хоть как-то работает, и с его
помощью вы можете сказать: вот этот человек, наверное, сотрудник банка, а вон тот, скорее всего,
играет на рояле.

Институты как наказание

Любой институт являет собой не только набор правил, но и механизм, с помощью которого
обеспечивается их исполнение. При этом существуют два совершенно разных вида институтов —
формальные и неформальные, и делятся они не по тому, какое правило они приписывают, а по
тому, какой механизм принуждения к исполнению этих правил они используют. У формальных
институтов этот механизм сводится к тому, что есть некие специально обученные люди —
налоговые инспекторы, тюремщики, полицейские, военные, — которые занимаются
принуждением. Кстати, это могут быть «быки» в мафии, принципиального отличия
организованной преступности от государства в этом смысле нет. А вот в рамках институтов
неформальных принуждение обеспечивается за счет всего сообщества в целом — если вы
нарушаете правило, к вам не приходят специально обученные люди, просто вам не подадут руки
или перестанут выдавать кредиты. С точки зрения этого сообщества, вы ведете себя
неподобающим образом. Казалось бы, мелочь и ерунда, но на самом деле — нет.

Знаменитый американский политик Александр Гамильтон дрался на дуэли с вице-президентом
Аароном Бэрром (Бёрром). Накануне он всю ночь писал — русский человек, наверное, писал бы
стихи, а Гамильтон написал целую «Апологию» о том, почему не надо ходить на дуэль. Он
рассматривал самые разные основания — правовые, религиозные, нравственные, исторические, и
все его приводило к тому, что на дуэль идти не надо. Он написал эссе, поставил точку и пошел на
дуэль. И был убит. Этот случай очень часто обсуждается в литературе, и все приходят к выводу, что
Гамильтон всё сделал правильно — и написал правильно, и поступил правильно. Потому что, если
бы он не пошел на дуэль, ему грозили бы санкции, предусмотренные неформальными
институтами, которые действовали тогда в американском обществе. И эти «мягкие», на первый
взгляд, санкции на самом деле могут быть гораздо более страшными, чем те санкции, которые
применяют мафиозные «быки» или государственные тюремщики. Почему?

Во-первых, потому что в случае действия формальных институтов нарушение правила далеко не
всегда будет замечено, каким бы эффективным ни был мониторинг. А в случае действия
неформальных институтов нарушение будет замечено почти наверняка, ведь на соблюдении этих
правил настаивают люди, которые постоянно вас окружают, с которыми вы дышите одним
воздухом. Во-вторых, остракизм — высшая мера наказания, предусмотренная в рамках
неформальных институтов, — может оказаться более страшным наказанием, чем смертная казнь
— высшая мера, предусмотренная институтами формальными. Спорят же Европа и Америка
между собой, какое наказание является более тяжким — смертная казнь или пожизненное
заключение, то есть пожизненная изоляция от тех людей, к которым вы привязаны.

Конечно, наказание в рамках неформальных институтов крайне редко приобретает столь
радикальные формы. Как-то раз я был в американской организации Better Business Bureau,
которая обеспечивает саморегулирование бизнес-среды. Там рассказывали, чем они занимаются:
«Мы объясняем компаниям, почему они ведут себя неправильно и как им нужно изменить свое
поведение». На мой вопрос, а что будет, если бизнесмен не прислушается к вашим
рекомендациям, последовал очень длинный ответ, который на русский я бы перевел так:
«Кислород перекроем». Речь шла об осложнении всего делового — и не только делового —
климата, в котором живет бизнесмен и его компания. Так что там, где неформальные институты
живы, это огромная сила.


Институты как борьба

Есть ли неформальные институты в России? Конечно, есть. При этом они вполне очевидным
образом заточены на противостояние институтам формальным. Возьмем два примера: беглые
заключенные и налоги.

Когда в США говорили, что бежал каторжник, то еще до приезда шерифа или появления полиции
люди сами брали в руки винчестеры и шли его ловить, а при случае и сами с ним разбирались. В
России картина полностью противоположная: в Сибири долгое время выкладывали хлеб, воду и
молоко для беглых. Ведь он же несчастный человек, он попал под гнет государственной машины,
он, может, вообще не виноват, не душегуб никакой.

А как обстоит дело с налогами? Если у американца отказываются брать кредитную карту на
бензоколонке, он может заподозрить, что ее хозяева уходят от налогов, то есть не вносят свой пай
в общий котел. И тогда он просто обязан позвонить куда следует и сказать: «Там-то не принимают
кредитные карты, вы уж их проверьте». В России донос неприемлем. Глава «Мемориала»
Арсений Рогинский объяснял мне, что Сталин был очень недоволен низким уровнем
сотрудничества населения при арестах: количество доносов по отношению к общему количеству
арестов составляло 3-4%. И только огромными усилиями НКВД этот показатель был поднят до 5%.
Потому что в России донос запрещен неформальными институтами, так же, как он приветствуется
неформальными институтами в Америке и в Европе.

Все дело в том, что формальные и неформальные институты вообще-то могут жить в симбиозе,
поддерживая друг друга, а могут находиться в состоянии войны. Несколько неожиданный
пример: когда вы приходите на рынок покупать зелень, вы торгуетесь; когда приходите в
супермаркет — не торгуетесь. А почему, собственно? По закону в магазине действует свобода
договора, вы можете торговаться сколько угодно. Так почему же вы не торгуетесь в
супермаркете? Как ни странно, здесь действует не формальный, а неформальный институт,
причем мы довольно точно знаем, когда и где он появился: в 1854 году в городе Париже. До

середины X=X века покупками в Европе занимались исключительно женщины, мужчин и детей от
этого старались уберечь, потому что они не владели специальным навыком — как торговаться.
Когда же люди приняли на себя дополнительный запрет — не торговаться в универсальных
магазинах, оказалось, что этот запрет открывает очень большие возможности. Во-первых,
появились условия для крупной, массовой, дешевой и разнообразной торговли, когда продает
товар не тот, кто им владеет. Во-вторых, любой мужчина и ребенок получили возможность пойти
и чего-нибудь прикупить. Фактически это стало началом потребительской революции.

Теперь такой симбиоз встречается и в России. Но при этом в России бывают случаи, когда
неформальный институт вытесняет соответствующий институт формальный. Самый очевидный
пример: инспектор ГАИ берет деньги с нарушителя, и мы не убеждены, что они пойдут в
государственный бюджет. Мы согласились с тем, что эти деньги будут непосредственно
образовывать зарплату гаишника, вместо того чтобы проходить через Минфин, казначейство и
прочие бюджетные инстанции. Но ведь санкция за нарушение правил дорожного движения
произошла. То есть сработал неформальный и при этом нелегальный институт, который вытеснил
институт формальный и легальный. Это далеко не всегда плохо для экономики: например, в
Индии и в Китае есть огромное количество неформальных и нелегальных институтов, которые
обеспечивают более дешевые схемы, чем институты легальные, и это один из факторов
экономической эффективности. Проблема России в том, что очень многие неформальные
институты не приводят к снижению издержек, а напротив, создают возможности для появления
дополнительных издержек. Ведь тот же самый инспектор ГАИ может сам сформировать ситуацию
выдавливания из вас денег, то есть вы не экономите, а получаете дополнительную опасность.

Именно инспектор ГАИ лучше других понимает, что любое правило имеет как координационное,
так и распределительное значение. Мой тесть всегда в одном и том же месте поворачивал на
Ленинский проспект, а однажды обнаружил, что там стоит знак, запрещающий поворот. Он все-
таки повернул, и его, разумеется, тут же остановил инспектор. Тесть ему говорит: «Как же, здесь
же всегда был поворот!» Тот отвечает: «Он и сейчас есть — только платный». Это совершенно
правильная мысль, потому что абсолютно все правила — не только правила дорожного движения
или уплаты налогов — имеют распределительные последствия. В результате действия любого
правила издержки одних людей становятся доходами других — просто потому, что правило так
устроено. И потому ни в одной стране мира не бывает оптимальной системы правил.

Применительно к войне формальных и неформальных институтов институциональные
экономисты говорят о так называемых ошибках первого и второго рода при проектировании
законов. Первые — это ошибки, которые есть следствие ограниченной рациональности, а вторые
— ошибки, которые есть следствие оппортунистического поведения, когда уже при
проектировании закона закладывается коррупционная ловушка. И в России, надо сказать, в
течение многих веков законодательство строилось с огромным количеством ошибок не только
первого, но и второго рода. Это одновременно отвечало коррупционным интересам бюрократии
и политическим интересам высших эшелонов власти. Знаете, как врачи говорят, что нет людей
здоровых, есть люди недоисследованные? А в России нет людей невиновных, есть люди
недорасследованные. Когда корпус законов составлен так, что исполнить их все принципиально

невозможно, каждый человек потенциально является преступником, и населением в целом
гораздо проще управлять. В результате образуется социальный контракт, при котором
чиновникам действующая система выгодна, потому что они могут извлекать из нее доходы, а
власти она выгодна, потому что она может легко контролировать и население, и чиновников —
все они находятся в сфере вне законности.

Именно поэтому в России неформальные институты заточены не на кооперацию с формальными,
а на войну, ведь людям нужно выживать в условиях враждебного законодательства. И именно
поэтому мы докатились до «понятий» — ведь правила криминального мира отрицают закон, они
заведомо исходят из того, что нельзя соблюдать чужие правила, нужно соблюдать свои.
«Понятия» оказались привлекательны для общества, п